На главную Rambler's Top100
Август 2016 г.


Август 2016 года



Елена Эрградт. Серов


(Окончание. Начало см. в «Костре» № 7, 2016)



Именины. Страница пятая

Играли в колесико!

Серову выпали «ИМЕНИНЫ».

Дело в том, что в Мышиной Семье дети рождаются так часто, что никому не приходит в голову помнить все дни рождения. Так, черкнут где-нибудь в дневнике: «Шел дождь. Пеленки не сохнут». И всё.

Чтобы жить было интересней, придумали такую игру: на плоской чурочке колесико с меткой приладили, картинки приклеили из старых журналов и слова всякие. (Кстати, никто до сих пор не знает, что значит красивое слово «вакансия», но когда оно выпадает, решено отмечать его коротким молчанием.) Остановится, к примеру, колесико над звездочкой, значит: «ты сегодня дежурный, в главном зале пыль вытираешь», а если над картинкой с бабочкой — «сегодня отдыхай, а завтра посмотрим», и так далее.

Мышь

Интересно.

Вот, значит, выпали Серову «ИМЕНИНЫ» (просто слово, без картинки).

Понятно, когда, скажем, репка нарисована («пропалывай огород») или там — мячик («будешь нянчиться с малышатами»). А тут — просто слово. Даже с вакансией уже разобрались, знали, что делать, если вдруг выпадет.

С «ИМЕНИНАМИ» все сложнее.

Радость как будто, но всякий раз врасплох. И традиций-то никаких на этот счет, никаких тебе указаний не сохранилось. Хотя странно все это. Мыши — народ трудолюбивый, обстоятельный, порядок уважают. Может, суетятся много, но кто ж без недостатков? Взять, скажем, Лесных. Зайцев каких-нибудь там. Все же друг другу родственники: дети и родители, тетки и племянники, шурины, девери, свояки, а встретятся, только и слышно: «Как здоровье, мамаша?» — «Спасибо, сынок, дрожу помаленьку». А чья мамаша, чей сынок, никто и знать не хочет. Зачем? Придется ведь и капустным листком делиться, и лишнюю морковку отдавать. Зима на носу, а ну как себе на шубку не хватит? Одним словом, Лесные. Каждый сам по себе. Или норушки вот у них! Вроде не бедствуют, полно жилья, а ни у кого своей нет. Чего уж проще договориться: в этой пусть Косых живут, в той — Русаковы, а за опушкой — Трусевичи, и все дела. Так нет же! Все в одну набьются (негде морковке упасть). А две другие — пустуют. Лесные...

Игра в колечко

У мышей не так все. Обстоятельнее как-то. В своде «Основных правил Мышиной Жизни» так и написано: «Каждый безымянный имеет право на родительскую любовь и всеобщую заботу. Каждый, получивший имя, имеет право на собственный уголок». Уголки, конечно, бывают разные: собственно уголки; закутки (то есть два уголка) и комнатки (два уголка и дверца). Безусловно, были временные неудобства, когда приходилось и спать под одним одеяльцем, и есть из одной мисочки, но это уже совсем другой вопрос. Главное — система жизни, традиции предков.

Правда, с «ИМЕНИНАМИ» так еще и не решили.

У нас столько традиций, что не на одну систему хватит. Взять хоть Великий день Мышиного братства — прекрасный праздник! И не случайно он приходится на последний день зимы, когда съестные припасы заметно сократились, когда начинается строгий учет каждого зернышка, каждой малой семечки. Да что говорить, крошки и те — по коробочкам разобраны: крупные, номер один (экстра), — с серную головку; средние, номер два, — с маковое зернышко; и мелкие, номер три, — навроде цветочной пыльцы. И вот над горизонтом общей бережливости вкусной кометой появляется этот праздник, чтобы всем (пусть ненадолго) стало сытно и тепло в серых животиках, чтобы глазки маслянисто заблестели, чтобы усы засеребрились сальцем, а на щечках ванильным облачком застыло удовольствие. Чтобы хватило сил дождаться лета, окутаться его полуденной негой и слушать, слушать, слушать под голубым куполом тишины жаворонковый хрустальный колокольчик.

А День парашютиста?! Чем не традиция? Когда семейные пары собираются на лысой опушке и соревнуются в дальности полета одуванчикового парашютиста. Стебель, как правило, крепко держат у основания и вместе дуют на цветок. Незабываемое зрелище! Этот праздник не имеет постоянной даты (оно и понятно — ветер, дождь и другие погодные нюансы, потому-то и назначается день в день, а в качестве приза — прошлогодний одуванчиковый мед), но очень-очень любим в мышиных семьях.

Серов

А День малыша (последний четверг месяца, когда всем безымянным мышаткам даются имена)! Раньше, говорят, проще было: Мышантий (что значит в переводе «верный слову отца, папин помощник») да Пипилина, а нынче чего только не услышишь: Эдамер, Пармезан, Вакцина. Городские всё.

А Праздник большой репы, а Неделя войлочной моды, а карнавал сентябрьский, наконец, Ледовый марафон (по замерзшей канавке в шерстяных носках)! Все это — традиции.

Только с «ИМЕНИНАМИ» все как-то.

А тут был «Вечер для тех, кто не помнит за сколько» (кстати, один из совсем новых праздников). Мыши, вообще, народ к старикам уважительный. Всегда с душой. Так, чтоб сердцу радость. Вот и собрали старейших. Картофельную шелуху поставили, горох моченый, чтоб жевать легче (у некоторых ведь и зубов уже нет). Стали им сказки вслух читать (мыши к старости становятся подслеповатыми, и им уже трудно читать книжки самостоятельно). А мышиные народные сказки — тоже ведь традиция! Одна только сказка «Про Мышу-царевну и Котея Беспризорного» чего стоит! Фольклор! Слушали внимательно. Только дед Порей сперва все переспрашивал: «Чаво пищиття?» — и за ухо себя дергал (многие мыши с возрастом становятся также глуховаты и подозрительны), а потом и вовсе заснул, тоненько свистя заложенным носом.

Так вот. Выпали Серову «ИМЕНИНЫ».

Если, скажем, они выпали бы Цукерману, он бы непременно сказал: «Мне было бы так приятно получить от вас в подарок новую марку с мухомором». А если именинником вдруг оказался Прошка Хвост, то все бы услышали хриплое: «Эта. Угощаю». Но Серов не такой. Серов — особенный. Поэтому, когда «ИМЕНИНЫ» выпали Серову, произошло следующее.

Мормышка

Он задумался на секунду (вряд ли дольше), потом вскочил со стула, в волнении обошел чурочку с колесиком, бормоча: «А что, если... если сегодня попробовать... попробовать...», остановился резко. Хлопнул ладошками и сказал, таинственно так сказал: «Как стемнеет, жду вас у Холма всех надежд». И скрылся. Вот так. И в этом весь Серов. Не где-нибудь в малой буфетной, чтобы втихаря угостить друзей сушеной сливой, припрятанной бабкой Шнырей к Новому году, как это сделал бы на его месте Огарок, а у Холма всех надежд!

Этот холм — самая высокая точка нашей округи, а примечателен тем, что туда забираются все, кто хочет дать своей мечте крылья, как поэтично выразилась Мормышка. Проще говоря, хочешь, чтобы сбылось твое желание, заберись на вершину, почувствуй ветер и скажи вслух о своем сокровенном и лапкой махни (не так, как «прощай», а вроде как «до свиданья»). А тот, мудрый, кто создал все это — и бархатный холм, и ручей, струящийся юркой змейкой у подножия, лес этот, лежащий мохнатой сторожевой собакой на границе земли и неба, подхватит твою мечту бережно, не даст ей, хрупкой, упасть, разбиться, с собой возьмет, а уж потом, если мечта твоя хорошая, не бессмысленная, она вернется сама. Явью. И это уже есть Большая Мечта, куда позвал Серов! И сразу понятно стало. Это — СЕРЬЕЗНО.

Огарок с Прошкой Хвостом

Вечерело...

Оранжевое солнце опустилось в лес и теперь упрямо продиралось сквозь ветки и сучья. За горизонт. За блестящими золотистыми облаками торопились пушистые розовые, на них наскакивали всклокоченные лиловые, оставляя за собой чернильные топи уже ночного неба.

Поеживаясь от сырости, пропитавшей даже шерстку, мыши направились к Холму всех надежд. Хорошо зная дорогу, они уверенно двигались в вязкой темноте, сделавшей сразу всех похожими. Вдруг в небе зажглась звезда. Потом еще и еще. Но это были странные звезды. Зеленые, желтые, красные, они волшебным гейзером рвались в бездонную ночь с самой вершины холма, высоко взлетая и падая брызгами вниз. Тут звезды взметнулись вновь, осветив на холме фигурку в желтом шарфе.

Серов!

Так вот что он изобретал целый месяц, вечерами закрывшись в своей лаборатории. А ведь так важно иметь собственный фейерверк и любоваться собственными падающими звездами, и загадывать желания, и ждать возвращения мечты!

С тех пор именины отмечаются фейерверком у Холма всех надежд.

И это уже традиция.

Листоплан и горчичники. Страница шестая

Цукерман никогда, слышите, никогда не считал себя трусом.

Он сплавлялся на дощечке вниз по ручью. Он таскал из-под носа у хозяйки семечки, когда она после дневных хлопот сидела на скамеечке. Он не боялся идти по неосвещенному коридору к гороховым складам. Он был единственным, кто смело перевязывал пораненные лапки и отважно ставил желающим клизмы.

Огарок с Прошкой Хвостом притащили с хозяйской помойки кой-чего

Но Цукерман боялся летать.

До дрожи.

До икоты.

До обморока.

Не так давно Серов наконец-то собрал МИМ-1. Это такой летательный аппарат, листоплан. МИМ — потому что из листа мать-и-мачехи.

Ну, по порядку. Огарок с Прошкой Хвостом притащили с хозяйской помойки кой-чего: крышечку пластиковую (давно в буфетной столешницу поменять хотели), банку консервную из-под сгущенки — со стенок сладкое соскребли — малышатам на полдник (то-то радости было), а саму банку бабке Шныре отдали под кухонные надобности, лоскутик цветной (Мормышке подарили — на сарафан там или на платьице — она мастерица вообще, Мормышка-то) и книжечку. Тоненькую. «Любимые самоделки» называется. Сперва выкинуть хотели — букв мало, картинки неинтересные (черточки какие-то, стрелочки), потом решили Серову показать — он разберется. А Серов обрадовался так. Лапкой по стрелочкам водит, хмыкает, и глаза, как у голодного. Сказал: чертежи. Еще сказал, если такие же черточки увидит кто, принести обязательно. Голова.

Серов рассматривает чертежи

Огарок пару раз шерстил кучку — приятное Серову хотел сделать, — нашел только три листика от календаря. На одном — анекдот про обезьяну (себе оставил, вечерком посмеяться), на других — цветочки какие-то нарисованы, и про них, про цветочки то есть, написано все: и где растут, и от чего помогают. Эти Цукерману отнес, он у нас вроде лекаря. Всё травки какие-то ищет, корешки роет. Потом бирочки к ним привязывает. Дневник наблюдений ведет. А тоже все с календарного оборвыша началось. Попался однажды такой в лапки. С одной стороны цифирка стоит, с другой написано: «Как вылечить понос». Ну, Цукерман и заинтересовался. А тут еще Куська Малыш животом маялся (глотнул все-таки «клеверовых пузырей»). Вот Цукерман и решил попробовать. Собрал травки, какие указано было, заварил их, скорлупкой мисочку прикрыл — настоял то есть — и давай этим отваром Малыша отпаивать. Помогло. С тех пор чуть что — Цукермана зовут. Понятно, и он не всегда знает, как лечить, но придет, сядет, лапки так корзиночкой на животе пристроит, посмотрит своими грустными глазами, скажет непонятное: «О темпера, о морес!» (тоже вычитал где-то), и вроде легче станет, будто кто-то мягкой кисточкой провел, смахнул всю хворь.

А с листопланом вот как было. Серов по черточкам-стрелочкам быстро сообразил все. Сделал каркасик, рамочку, ремешочки из тимофеевки плетеные приладил. Только с тканью загвоздочка вышла. Нету такой ткани. Так Серов что удумал. Насобирал листов мать-и-мачехи. На каркасик натянул. Листы высохли, словно материал, — сверху прорезиненная тряпочка, а снизу мяконькой такой баечкой. Красота!

Серов первым и испытывал свой аппарат.

Шлем из ореховой скорлупы надел. На всякий случай. (Мормышка заставила.) В ремешочки впрягся и взмыл с опушки, и... забыл про все.

ТОЛЬКО ОН и НЕБО, что несет его на своих невидимых волнах, покачивает бережно, убаюкивает, а внизу, будто сон, — поле фисташковое, чешуйки водоемев блестящие, домики — игрушечные такие кубики... И он — надо всем этим тоже ненастоящий какой-то, возвышенный.

Удивился.

И времени здесь нету.

Исчезло... Кончилось, может?

Время — оно ведь как крупка. Складываться должно куда-то.

Там, внизу, есть пространство. А здесь его нет. И времени нет, значит.

Понял вдруг. Время для каждого свое. Разное. Для каждого! У кого-то как бусики цветные, маленькие. И сыпется оно быстро-быстро так, звонко. У кого-то — валун серый, большой, с зелеными мшистыми заплатками; у кого-то — шуршащие конфетные фантики — пустое и легкое; а у кого-то — замысловатое, как шахматные фигурки (видел в журнале одном), черно-белое.

Еще понял. Пространство тоже у каждого свое. Какое только не бывает! И гулкое жестяное, как ведерко, и белое фаянсовое, вроде вазочки для печенья, и тесное бархатное — мешочек для секретов. Разное...

А в небе разве нужно это все?

Цукерман лечит Огарка

Отяжелел от мыслей. Почувствовал — идет на снижение. Отметил где-то галочкой — чем ближе к земле, тем мысли площе, теряется объем, что ли? Как шарик воздушный. Без воздуха — ничто, как тряпочка резиновая. Почти бесполезная вещица. Серов очнулся внизу уже. Жестко.

Потом все летать обучились. Потихоньку. Малышата даже. Использовали листоплан по-разному. Кто для удовольствия, а кто по делам (знакомых повидать или на дальнее поле — за колосками). Удобно. Жаль только, что листоплан на одного рассчитан.

Но Серов уже думает над этим. Мечтает двойной сделать, чтоб в свадебное путешествие по воздуху летали. Чтоб красоту запомнили, навсегда мудростью нежитейской наполнились, а то потом мышата маленькие, пеленки-заготовки, зимние вечера у свечного огарка, да мальков в ручье крошками кормить, улыбаться умильно. Тоже счастье, но другое. Земное какое-то, короткое.

Да и Цукерман понимал все это.

Слушал.

Вздыхал прерывисто, но побороть свой страх не мог.

До того самого случая.

Цукерман лечит бабку Шнырю

Бабка Шныря захворала. Понятно: то на кухне с кастрюльками, то в чулан туда-сюда (ведь не девочка уже), то малышат приструнить. Вот и слегла. Цукерман пришел. Трубочку багульниковую приставил к сгорбленной бабкиной спине, будто искал что. Вздохнул глубоко, платком из цыплячьего пуха бабку укутал и пошел корешки заваривать. Да сам понимал, тут посерьезней лекарство надо. Читал как-то в оборвышах (там еще сверху «Помоги себе сам» написано было), будто горчичники очень помогают. Но где же их взять, горчичники-то? Пробовал как-то делать «крапивники» (Огарка лечил, кашлял тоже сильно, аж собаки пугались) — нарвал двудомки и, пока листы не завяли, на спину. Между лопаток. Огарку. Чуть не погубил сердешного. А он, добрый... Не вспоминал потом. Только когда новое что пробовал, спрашивал всегда: «Не ззётся?»

Но Цукерман страдал. Вот она — цена врачебной ошибки. А бабку Шнырю вылечить НАДО, она ведь его самого на коленках качала когда-то.

За этими думами задремал Цукерман. Так прямо на табуретике и задремал, у стола, где миска с корешками стояла.

И снится ему сон. Ясный такой, как и не сон вовсе. Будто он, Цукерман, летит! Над родной опушкой (маленькая такая бархатная пуговка!), над ручейком знакомым (ниточка голубая!). И страшно так, аж дух захватывает. А остановиться нельзя. Несет его сила неведомая, за лес дальний темный, за озеро за Гусячье, словно нужно туда, словно там сокровище дорогое, клад бесценный. А дальше, за Гусячьим, полянка — неприметная вроде такая сверху, не больше носового платочка кажется. И слышит Цукерман голос чей-то тихий, ласковый: «Сам найдешь, другого спасешь». Хотел он спросить, что искать-то и где, да с табуретика свалился.

Очнулся на полу, а сам все повторяет странные эти слова: «Сам найдешь, другого спасешь, сам найдешь...» А чувство такое, будто то бесценное, что искать надо, там, во сне, и осталось: на той полянке неприметной. Так разволновался, что уже хотел к Серову бежать, просить, чтоб слетал туда, вдруг правда все. Штанишки подтянул, панамку с крючка сдернул и вспомнил: САМ найдешь. САМ. Значит, САМОМУ лететь надо. Снова разволновался. Погремел баночками. Нашел валерианов корень. Пожевал немного. Успокоился. Решил: сам полечу, сам все проверю. Сам.

Цукерман летает

Утреннее небо медленно наполнялось тягучим малиновым цветом, как сиропом. И Цукерману вдруг в голову пришла нелепая мысль, что если сегодня пойдет дождь, то он будет непременно сладким и липким. Еще представилось, как малышатки бегают, высунув языки, ловят сладкие малиновые капли, а бабка Шныря деловито ставит во двор самую большую кадушку...

Травка

Шныря! Как она? «Вот слетаю быстро, посмотрю, что там, и проведаю ее». Думает Цукерман. Его усы подрагивают от волнения, хвост натянут струной. Он пристегивает ремешки листоплана, ловит ветер (как учил Серов) и... ВЗЛЕТАЕТ!!!

Божья коровка

Он, Цукерман, ЛЕТИТ! Остается позади родная опушка — бархатная пуговка, ручеек — ниточка. Впереди озеро Гусячье, темное, непрозрачное. (В легендах про него нехорошее сказано, будто бы все отражения исчезают в озере этом, как камушки брошенные. И гуси, что водятся там, стерегут их, а ночами на себя облики чужие примеряют и гогочут страшно так, дико. Только, наверное, выдумка все это, чтобы не убегали от дома далеко да в чужое хозяйство нос не совали.)

А вот и полянка заветная.

Только чем ближе к ней, тем больше разочарования: полянка как полянка, самая что ни на есть обыкновенная! Стебельки невзрачные, метелочки пушистые, клевер беленький, манжетки резные, еще какая-то травка незнакомая — тощенькая, цветочки крестиком и стручечки сабелькой.

Огляделся Цукерман. Земляничку съел. Подумал, может, спросить у кого? Да вон у божьей коровки. Подошел, кашлянул предупредительно, а она — улетела (напугалась, может, пугливые они, коровки-то).

Решил возвращаться. Сон — он и есть сон. А дома — бабка больная. Стручочков незнакомых прихватил, так, на всякий случай. И — обратно, пока ветер попутный.

Цветок

Вернулся.

Цветок

Стал стручочки убирать, на оборвыш наткнулся, а на нем эти самые стручечки-то нарисованы, подписано: горчица. Чуть не задохнулся от радости(!). Вот оно, сокровище дорогое, клад бесценный. Сбылся сон-то! Искал чудеса невиданные, а чудо — простое, незамысловатое оказалось — лекарство для бабки Шныри (совсем ведь забыл — «другого спасешь»). Что может быть дороже? Не мешкая, стручочки смолол. Одуванчиковым клеем (Серов изобрел) подорожники намазал и пылью этой горчичной присыпал.

К бабке Шныре прибежал. Попрыскал на горчичники (как в оборвыше сказано — теперь уж все точно!). Бабку ими обложил, сверху одеяльце, тулупчик, платок цыплячий, еще какие-то тряпочки — теплей чтоб. Часы свои подвел. Ждать уселся. Снял потом горчичники. Бабке жилетку надел теплую, чая дал брусничного. Трех дней не прошло — поправилась бабка Шныря! Лепешек желудевых напекла, малышаткам наушники вязать взялась... Мышиная жизнь снова пошла своим порядком: Прошка Хвост — по хозяйству, Мормышка — за порядок отвечает, Огарок — за то, чтобы в этом порядке свои исключения были, Цукерман — лечит, Серов — весь в науке. Вот, к примеру, еще один листоплан собрал. На нем красный крестик свекольным хвостом чиркнул — Цукерману в подарок. Ведь медицинская помощь должна быть скорой, а двухместный листоплан для путешествий Серов еще сделает.

Обязательно.

Бабка Шныря с внуками

Елена Эргардт
Художник Елена Эргардт
Страничка автора Страничка художника




© 2001 - 2016